У Джелала Унсы-бея и Хулуси-бея было принято гадать по «Дивану Хафиза» — открывать рукопись и читать выпавшие строки как знак. Однажды Хулуси-бей раскрыл книгу, и там оказалось предсказание о дороге в Хорезм или Ходжент; Джелал-бей тут же пошутил, что, если я отправлюсь в Самарканд, пусть передам привет эмиру Тимуру. В другой раз он попросил открыть Хафиза для меня ещё раз — «не возьмёт ли он и меня с собой». На странице говорилось, что Туркестан любит меня, а Китай и Индия платят дань за каждый волос; возможно, Джелал-бей заранее подсказал Хулуси-бею нужное место, но я понял, что так они выражают одобрение моей преданности родине. Затем Джелал-бей попросил погадать для себя, и ему выпали слова о завистниках; он заметил, что это, должно быть, относится ко мне, ведь его собственное время уже прошло. Я вспомнил письмо Али Кушчи из Стамбула друзьям в Самарканде: здесь, писал он, много завистливых людей, но правитель очень хорош.
Те мысли, что занимали меня тогда, я вручил в записанном виде своему китайскому знакомому Джелалетдину Ванг Зин Шану. Через два года они легли в основу статьи «Опыт Китая», опубликованной в Стамбуле в нашем журнале «Новый Туркестан» — 1927 год, номера 2—3, стр. 9—13. Джелалетдин перевёл её на китайский язык, показал генералу Чан Кайши и напечатал. Я не ждал, что текст, писанный для читателей «Нового Туркестана», окажется на столе у китайского генерала, и не знаю, что из моих суждений показалось ему достойным внимания.
Едва обосновавшись в Стамбуле, я познакомился с тремя учёными — Фуатом Кёпрюлю, Фарит-беем и заведующим библиотекой Баязид Исмаилом Саиб-беем. Люди оказались искренние, и разговор у нас зашёл о судьбе научного языка. Я говорил им, что английский уже утверждается как язык науки в Китае, Японии и Индии, и среди народов Азии он непременно возьмёт верх; а если вопрос решится так, как я предполагаю, то и мечта о распространении русского языка окажется пустой.
Фарит-бей вспомнил мою статью о халифате и султанате, published десять лет назад в «Белем», которая вызвала тогда их негодование и на которую Джевдат-бей отвечал сердито. Он признал, что я оказался ближе к истине, а они ошиблись, но просил меня никому больше в Турции об этих суждениях не говорить. Джевдат-бей возражал, что если турецкий язык уступит право быть языком науки какому-то другому, он станет писать свои статьи на французском или арабском. Я пояснил: речь не о том, чтобы турецкий целиком уступил, а о том, как поднять языки мусульманских народов до уровня европейских научных языков — ввести систему Галатасарая в университетах, начинать английский со средней школы, чтобы студенты могли слушать лекции.
Фарит-бей оказался либерально мыслящим человеком — расспрашивал меня и о шаманизме, позже даже взял псевдоним «Кам», то есть «Шаман». Он согласился и с моими мыслями о латинском алфавите в науке, в том числе в технических дисциплинах. Джевдат-бей же настаивал, что такие фундаментальные вопросы полезно обсуждать только между собой, а выступать в печати не следует.
В 1927 году в Стамбуле мы со старым знакомым Мустафой Шокаем взялись за журнал, который должен был говорить о политических и идеологических вопросах Туркестана. Мы назвали его «Жана (Новый) Туркестан»: здесь важны были и предмет разговора, и сама возможность вести его на страницах собственного издания. Работа над журналом связала наши усилия в эмиграции; каждый номер должен был удерживать внимание читателя на судьбе Туркестана. «Жана Туркестан» выходил до 1931 года.
12 января в Париже Рамишвили пригласил меня на ужин, где собрались только грузинские и другие кавказские единомышленники; разговор шел о положении эмиграции и о том, сколько еще продержится басмаческое движение в Средней Азии. Меня прямо спросили, возможно ли там новое большое восстание. Я ответил без обиняков: если туркестанцы станут продолжать борьбу разрозненными басмаческими отрядами, их вскоре разгромят. В этом отношении Туркестанское национальное объединение придерживалось того же взгляда. Это был один из самых откровенных и полезных наших разговоров в Париже. Алимардан Топчибаши на ужин не пригласили, и он был этим так недоволен, что мы вместе с грузинскими друзьями навестили его и снова обсудили наши дела.
Нури-паша, брат покойного Энвера, пригласил меня в казино «Чамлык» в Кючюкялы, и мы просидели там до самого прибытия поезда в Бостанжу. За столом были Халил-паша, Эмир Эркелет, Джафер, Тайяр, Муршел-паша — всё генералы, но все в гражданском, а вместе с ними офицеры, сопровождавшие Энвера в Туркестане, среди них Хайдар Ташан и Мухитдин-бей. Ни один посторонний за весь обед не вошёл в сад — было ясно, что стол накрыт в мою честь, и особенно это чувствовали Шукру Багларбашы и Хайдар Ташан, у них дрожали руки. Я смотрел на блестящие песчинки на дне прозрачного моря и сказал Эмиру Эркелету и Нури-паше: как бы мне хотелось, чтобы здесь был мой собственный дом. Аллах услышал эти слова — не сразу, но 32 года спустя я построил в Кючюкялы дом и перевёз туда свою библиотеку.
25 января 1925 года я получил от Чокаева письмо: его встревожили моя речь на конгрессе левых социалистов и письмо, где я критиковал его публикации в газете Милюкова. Он понял мои слова как требование порвать с кадетами и спросил, надеюсь ли я вести народ за собой, выступая социалистом и опираясь на программу «Эрк». 1 февраля я ответил: в Берлине он сам одобрил мысль представить наши требования мировой общественности, когда я прочитал ему будущую речь. На конгрессе я выступал не как член Туркестанского национального объединения, а как гость и представитель «Эрк», связанной с объединением; три партии сохраняли право участвовать в конгрессах, если держались общей платформы из семи пунктов. Пояснил и другое: в эмиграции у партий было всего 22 члена, а прочной связи с оставшимися на родине не существовало. Социалистическую программу «Эрк» я защищал как средство вернуть туземных рабочих, отдалявшихся от национальных организаций и сближавшихся с русскими рабочими. Письмо я отправил Чокаеву через Акбар-ага Шайхелислама.
19 марта в Мешхеде я отправил Риза-хану, военному министру Ирана, два письма: одно о нашей борьбе и намерениях, другое — как рапорт о положении мусульман и угрозе, нависшей над Ираном, Турцией и Афганистаном. В рапорте я привёл цифры, показывавшие, насколько сократилось население Туркестана с царского времени до 1922 года, и напомнил слова Кржижановского о реках Ирана, которые Россия намерена взять под контроль. Мне было важно, чтобы в Тегеране увидели: речь идёт не об отвлечённой опасности, и судьба российских мусульман касается соседних государств непосредственно. Я просил о представителях Туркестанского национального объединения в Тегеране и Мешхеде, об иранском консульстве в Ташкенте и о школах, где дети могли бы учиться на фарси и тюркском языках. Письма были переданы через командующего хорасанскими войсками, а о посылке я поставил в известность служащего министерства иностранных дел.
В Берлине я особенно дорожил дружбой с Абдусаттаром, студентом из Туркестана, посвятившим себя филологии. Однажды в восточном отделении Прусской государственной библиотеки небо затянуло тучами, и в читальном зале стало так темно, что читать было невозможно. В дверях появился Абдусаттар, и как раз тогда электрик включил свет. Я написал на листке двустишие хорасанского поэта: «Ах, ты как луч света, стоило тебе ступить через порог, застолье наше превратилось в цветущий сад». Абдусаттар спросил, неужели я сочинил эти строки так быстро; я ответил, что вспомнил старые стихи, когда увидел его в лучах света. Позднее он перевёл одну из моих статей о борьбе за права Туркестана на немецкий язык и опубликовал её в журнале «Немецкое обозрение».
В Турции меня арестовали, обвинив в «пантюркистской деятельности против Советов на территории Турции». Обвинение обернулось приговором к 10 годам тюремного заключения. Военно-кассационный суд изменил этот приговор, и после 17 месяцев заключения я был освобождён.